Илья Pезник: “Я семь лет работал артистом театра...”

— Я страшно завидовал артистам, потому что на экране была красивая жизнь. А я ходил в залатанных, перешитых с дедовских, штанах, вечно недоедал. Помню, для меня было огромное счастье, когда по талонам получил галоши. Я с детства очень любил кино, но денег на билет не было, поэтому с друзьями мы выполняли любую работу — помогали контролерше, чтобы она пропустила нас вечером посмотреть фильм.

После окончания школы я не поступил в мединститут и работал на кафедре микробиологии лаборантом. Когда познакомился с девушкой, то соврал ей, что учусь в театральном. И она поверила. Из-за этого я три года подряд поступал в театральный, а в свободное время на “Ленфильме” снимался в массовке. В 1958 году на съемочной площадке я познакомился с Ираклием Андрониковым и попросил его прослушать меня. Он предложил зайти к нему в номер гостиницы.

Сначала Андроников долго рассказывал мне о Лермонтове. Затем я ему читал басню, стихи. И он сказал: “Молодой человек, спокойно поступайте. Я верю, вас примут”. И меня приняли в Ленинградский институт театра, музыки и кино. В дипломном спектакле “Океан” меня попросили заменить больного друга. Пришлось за две бессонные ночи научиться играть на гитаре и петь романсы. После окончания института я семь лет работал артистом театра имени Комиссаржевской.

— Я был одним из первых, кто исполнил песни Александра Городницкого “Атланты”, “Кожаные куртки”, “Снег, снег”. Именно Городницкий заразил меня желанием сочинять стихи. Вначале я писал для театральных капустников. Когда к нам в театр пришел Игорь Цветков, чтобы создавать музыку к спектаклям, я показал ему свои стихи. И вот однажды он позвонил мне и дал послушать в телефонную трубку песню на эти стихи. Скоро я понял, что мне скучно быть актером, выражать чужие мысли — интереснее заниматься стихосложением. Тем более что актерская зарплата в 750 рублей была гораздо меньше, чем гонорары за стихи. И я ушел из театра.

Кстати, актерство помогает мне в поэзии, оно дает возможность перевоплощаться в своих поэтических героев. Николай Добронравов тоже был артистом, а стал поэтом...

— Нет, это сложно. Песня может стать хитом неожиданно. Например, с Пугачевой мы рассчитывали на песню “Ты и я, мы оба правы”. Долго работали над ней, а она прошла мимо. Зато “Старинные часы”, которые я написал за 20 минут, стали суперхитом.

— Даже если человек спел только одну твою песню, он уже твой родственник, а Алла спела около ста моих песен. У нас всегда были братские отношения. Я узнавал обо всех ее романах первым. Пугачева меня вдохновляла, давала новые темы. Я как бы жил ее жизнью. Иногда некоторые песни она не воспринимала, и это вызывало обиду. Но спустя какое-то время Алла их все же исполняла...

— Да, чтобы не мотаться туда-сюда, из Питера в Москву и обратно, Алла предложила пожить у нее, в доме на улице Горького. В августе 1984 года я переехал к ней. Две семьи — Пугачевой и моя — жили в дружбе и согласии. А в январе следующего года мне дали квартиру в Крылатском. Давно миновали те дни коммунального бытия, и я с легкой грустью вспоминаю о них. Об импровизированном домашнем театрике. О незабываемой встрече Нового года. О ночных бдениях у рояля и о том, как хором пели “Эй, вы, там, наверху...”.

— В одну и ту же реку два раза не войти. Такое не повторяется. Тем более что у нас был длительный творческий подъем. Кстати, я оказался как бы в роли свахи между Пугачевой и Паулсом...

— Потому что Паулс к Пугачевой относился критически, как к русской барыне. Алла за глаза его называла “латышским хуторянином”. А я их соединил. Раймонд замечательный композитор, и я его обожаю. Но сейчас каждый из нас идет своей дорогой. Паулс пишет мюзиклы вместе с латышскими поэтами. Пугачева поет совсем другие песни. Я написал уже 20 книг, и мне это занятие интересно.