Лидия Федосеева-Шукшина: “Самое главное для меня — это покаяние...”

— Я стала ближе к Богу, и посещение монастырей, общение с истинно верующими православными, обретение духовника, архимандрита Свято-Николо-Шатомского монастыря отца Никона, перевернули мою жизнь, — признается она. — Я не хочу больше сниматься в пустых телепередачах, хотя меня постоянно туда зовут, не хочу заниматься словоблудием.

Я — православный человек и всегда во всем вижу промысел Божий. Теперь, вроде бы на исходе жизни (не знаю, как уж Господь продлит мои дни), самое главное для меня — это покаяние. Стала старше, мудрее, всех простила. Стараюсь простить...

— К счастью, мне везло на хороших людей. И потом, моя мама была по-настоящему православной. Ее молитвы хранили меня и детей от всего темного и злого. И сегодня, я уверена, хранят. Надеюсь, что и молитвы Василия Макаровича Шукшина нам помогают. Встреча с ним — главное везение в моей жизни.

— Мы учились во ВГИКе. Он на режиссерском, а я на актерском факультете. Вася потом говорил, что сразу заметил меня. Я показалась ему почти идеалом женщины. Всегда была веселая, легкая. Мне все было интересно. После окончания вуза Шукшин пригласил меня в картину “Странные люди”.

Уже в первой киноэкспедиции я влюбилась в него, но не знала, как подступиться. Ведь он был старше меня на десять лет. В Ленинграде, где жила до первого замужества, у меня была соседка — глухонемая, от которой я научилась языку жестов. Так вот, когда закончилась киноэкспедиция, жестами показала: “Я тебя люблю”. И Шукшин спросил, что это я ему показала. Ничего не оставалось, как озвучить свои жесты словами. Оказалось, что он тоже неравнодушен ко мне.

Василий не был сентиментален. За десять лет, что мы прожили вместе, редко говорил о своих чувствах. Однажды я проснулась и увидела перед собой ученическую тетрадь, открыла ее и прочла: “Моей любимой жене ко дню 8 Марта”, а дальше — повесть. Помню, сидели на кухне, и он читал ее. Еще он посвятил мне несколько стихотворений.

— Да. Но время было такое, что Василий Макарович состоял в партии, входил в партбюро киностудии имени Горького. Это я ухитрилась не вступить даже в комсомол. Моя мать хотела, чтобы мы обвенчались; мы понимали невозможность церковного брака, но разговор о нем шел. “Ничего, погоди, — успокаивал меня Шукшин, — скоро начнем снимать “Степана Разина”. Я буду играть Разина, ты — его жену. Специально для нас я написал сцену венчания...” Он хотел, чтобы мы обвенчались хотя бы в кино. Не получилось... А вот детей своих тайно окрестили.

— Один раз только он поднял на меня руку — правда, так, что я в обморок упала. А так мы всегда честно говорили друг другу обо всем. Даже неприятные вещи. Другое дело, как это воспринималось. Василий Макарович был очень нервным и импульсивным. Пропорционально таланту. Поэтому в быту мне доставалось. Но я была воспитана в христианском духе, поэтому терпела. Талантливого человека хоть понятно, во имя чего терпишь. Я понимала, с кем и для чего живу, и не выступала.

Хотя внутренне я достаточно независимый человек, но семейные ценности для меня очень значительны. Я даже иногда смотрю мексиканские сериалы, потому что там эти ценности ставятся во главу угла. Вот жалко, что мы не можем уже все собраться за большим семейным столом! Но у меня давно нет ощущения одиночества. У меня есть уединение. Оно — мое счастье. А мама и Василий Макарович — они все равно где-то тут, близко.

— Меня спасло то, что рядом была мама, она поддержала меня. Дала Евангелие, которое я перечитала от и до. В своих переживаниях, раздумьях я еще больше пришла к вере. Для чего-то даются человеку и радости, и страдания. Глупо спрашивать: “За что? Зачем?” Говорят, Бог испытывает того, кого любит...

— У Мордюковой вышла книга “Не плачь, казачка”, и одна из глав начиналась: “Шукшин умер от водки”. Прочитав такое, я захлебнулась от этой лжи. Ведь при мне Василий Макарович не пил семь лет вовсе. И вот, оказавшись в компании Ирины Скобцевой, Инны Макаровой и Нонны Мордюковой, я при всех сказала, что оскорблена клеветой Нонны Викторовны на Васю. Мордюкова на меня: “Ах ты, плебейка! Да читала ли ты книгу?! Я сама ее писала, и там такого нет”. Я прибежала домой, в остервенении разыскала на полке книгу и позвонила Мордюковой. А на следующее утро она мне перезвонила: “Лида, на коленях стою, прости. Рыдаю и плачу, что тебя оскорбила...”

— Мне был передан детский кинотеатр, недалеко от моего дома, под Центр искусств и культуры имени Шукшина. Правительство Черномырдина выделило деньги на реконструкцию здания. Но эти средства выдавали частями несколько лет. Поэтому нужно было ходить рассказывать, кто такой Шукшин, в общем, искать спонсоров. У меня это не получилось, и здание у меня отняли, сделали там ресторан. Когда я поведала эту историю своему духовнику, он мне сказал: “Значит, Богу это было неугодно”.

Духовник снял с меня камень, ведь я мучилась, страдала, столько слез пролила. Чтоб не вспоминать эту историю, ресторан стараюсь обходить, когда возвращаюсь домой...