Анастасия Вертинская: “Ничего не хочу публиковать...”

— Когда я снималась в этой картине, то вся съемочная группа жила Булгаковым, старалась для Булгакова. Я работала с особым увлечением. И долго не могла понять, почему фильм не выходит на экраны. Выяснилось: наследники не велят. Я отказываюсь их понимать...

— Когда началась перестройка, я катапультировалась из прошлого. Сначала меня позвали в Оксфорд, в Британо-американскую драматическую академию. Потом появились другие предложения по преподаванию. Я преподавала в Англии, США, Франции, Швейцарии, и это оказалось очень увлекательно. Во Франции реализовала очень интересную идею: “Чехов. III акт”...

— Я потеряла отца, когда мне было 12 лет. Его смерть для меня стала большой травмой. Очень плакала на похоронах, кричала, потому что очень любила его. Отец не так часто бывал дома — много гастролировал, но мне запомнилась каждая встреча с ним. Он был фантастически снисходителен к нам с сестрой Марианной, обожал нас. Мать воспитывала нас в строгости. Но когда возвращался отец, старалась в это время нас не пороть, потому что он не мог этого пережить и хватался за сердце.

Приезд отца был подготовкой к большому семейному празднику. Когда он входил в дом, мы визжали, висели у него на шее, весь вечер не давали ему спокойно посидеть с мамой, прятались у него под халатом. Очень часто дрались из-за отца с сестрой: кому от него больше достанется подарков. Отец все это видел, понимал и светился от счастья. Для него мы были поздними детьми. Отец из поездок всегда привозил всего поровну, потому что знал: я обязательно побью сестру, если ей достанется больше. Помню, когда отмечали Машин день рождения, отец обязательно точно такой же подарок покупал и мне. Причем я все равно умудрялась обидеться. Помню, купил сестре розовую куклу, а мне — точно такую же, но голубую. И я рыдала, потому что мне казалось: только тому, кого любишь, дарят розовую куклу, а кого ненавидишь — гадкую голубую... После истерик я отбирала розовую куклу у Маши, а свою ломала.

В Советском Союзе Александру Вертинскому не разрешали записываться у профессиональных звукорежиссеров. Все записи отца были любительские, со многими дефектами. Когда я выросла, у меня была мечта отреставрировать пленки с голосом отца. К счастью, фирма “Богема-мьюзик” осуществила мою мечту. Сначала диск вышел во Франции, а затем и в России. Теперь голос отца звучит очень чисто, без всякого шипения. И каждый может купить диск Александра Вертинского.

— У меня сохранились детские стихи, мой дневник, который я веду до сих пор. Я пишу новеллы... В культурных семьях было положено обучать ребенка музыке и владению словом. Но я ничего не хочу публиковать. Хотя мне предлагали написать мемуары. Стиль, который сейчас востребован, предполагает что-нибудь гаденькое или очень интимное. Мне неприятны, к примеру, книги Андрона Кончаловского и то, что пишет о Марлен Дитрих ее дочь...

— У меня дед — грузин, поэтому бывают моменты, когда перед глазами все чернеет от гнева. В эту минуту я могу сделать все что угодно. Однажды мне сказали, что бьют моего сына Степу. Я помчалась вниз сломя голову и увидела: здоровенный мужик бьет моего сына — за то, что тот нечаянно мячом попал в оконное стекло. Я этого мужика чуть не убила. Но такая реакция бывает, если кто-то обидит близких людей. Если мне человек неприятен, я разворачиваюсь и иду в противоположную сторону, и никто меня уже не повернет.

— К Никите я отношусь с нежностью, потому что поняла: Бог мне послал его, чтобы у меня родился такой замечательный сын. В какой-то момент Степа оказался, как всякий мальчишка, трудным, хулиганистым. Я позвонила Никите и попросила его мужского участия. Влияние отца очень сильно сказалось на формировании Степана. Он три года отслужил в армии и вернулся мужчиной. Сын говорит, что армия его сформировала...

— Красота — это колоссальное испытание. Она вызывает алчные желания у мужчин употребить эту красоту. В этом отношении красота требует ограждения от посягательств. После премьеры фильмов “Алые паруса” и “Человек-амфибия” вокруг меня возникла какая-то психопатическая атмосфера. Сегодня подобному я не знаю эквивалента: это была не популярность, а именно массовый психоз. Но моя бабушка не дала мне “зазвездеть”, она позвала меня и сказала, что ничего из моего каждодневного расписания не изменится. Я, как и раньше, должна была с сестрой по очереди ходить в Елисеевский гастроном за продуктами, выносить мусор. Как ни рядилась в платки и очки, все было бесполезно. Вот тогда-то и началось самое страшное — даже не испытание, а самый жуткий период в моей жизни. Я, выросшая в уединении и спокойствии, в семье, где меня холили и лелеяли, практически два раза в день была терзаема толпой. В очереди все отделы сбегались брать автографы, посмотреть на меня. Это стало пыткой. Я плакала, отпрашивалась, чтоб не ходить, кричала, что лучше не буду есть, только не посылайте меня на растерзание.

Когда снималась в картине “Не горюй!”, Никита Михалков взял у ее режиссера Георгия Данелия расписку в том, что он приставит ко мне охранника...

— Это моя страсть. В это время у меня мозги отдыхают. Я всегда что-то смешиваю и никогда не знаю рецепта. На меня обижаются, когда я не говорю, из чего приготовлено. Но я действительно не знаю, потому что смешиваю и добавляю произвольно. В последнее время исключила из рациона еду слишком калорийную и жирную. Сын Степан открыл модный ресторан “Ваниль”, но там в моих рецептах нет необходимости, потому что всем руководит французский повар — звезда кулинарного искусства...