"Матухин, я здесь!.."

— Анечка, к нам только что поступил старший лейтенант, — сообщила старшей медсестре хирургического отделения эвакогоспиталя взволнованная подруга. — Но он никак не хочет, чтобы его осматривал доктор, и стесняется снимать военную форму. А вдруг ранение серьезное? Надо что-то предпринять.

Молоденьким девчонкам справляться с нелегким мужским характером было не впервой. Ну не желали солдаты, которые еще вчера бесстрашно шли в бой, показывать свою слабость. Потому и храбрились, превозмогая боль. Неизвестно почему, но 19-летнюю Аню Гущенко до того несговорчивый старший лейтенант Саша Матухин послушал сразу. И помогли, скорее всего, не обещания табака, печенья, которые полагались всем “новеньким”. Просто уж очень выделялись среди суеты военного времени спокойные глаза и уверенный голос девушки. Ранение же лейтенанта лишь на первый взгляд было несерьезным. В одном из боев немецкая пуля зацепила руку Саши. Позже выяснилось, что у него повреждены сухожилия.

— Малоподвижными, согнутыми два пальца правой руки останутся у него на всю жизнь, словно чтобы каждый день напоминать о войне, — рассказывала нам Анна Семеновна в уютном дворике возле своего дома. — Быть может, последуй он тогда моему совету и отправься в тыл, как назначил доктор, все было бы нормально. А так...

Но не привык Саша искать легких путей. Потому, когда услышал о подобной “заботе”, прибежал к Ане не только расстроенный, но и всерьез рассерженный:

— Я должен идти на фронт, — почти что кричал молодой человек. — Почему других легко раненных отправляете, а меня нет?! Выдайте мою одежду немедленно.

В эти минуты он был совсем не похож на того Сашу, которого она знала на протяжении месяца. Тот, прежний, писал ей милые записки и втайне передавал их со старшиной. При встречах вел разговоры о детстве, доме, боевых друзьях, порою забывая о том, что в прохладную погоду находиться на улице в больничном халате не совсем полезно для здоровья.

Доктор же, видя особую настойчивость Матухина и его желание снова воевать, не стал перечить. Через некоторое время госпиталь Ани тоже отправился поближе к фронту. Но о встрече, произошедшей однажды на станции “Лев Толстой”, они уже не могли забыть. У войны свои законы, любви в них место навряд ли предусмотрено. Правда, на то она и жизнь, чтобы в правилах имелись исключения. Километры, отделявшие Аню и Сашу друг от друга, как это ни странно, еще больше сблизили их. От одной души к другой среди пугающей реальности летели нежные письма. Начертанные простым карандашом на тетрадных листах, они спасали. Помогали выживать в условиях, когда это было не просто тяжело, почти невозможно: среди постоянных сражений, в которых ранения и смерть близких друзей становились чем-то неминуемым, каждодневным, среди отчаяния и боли.

— Получу весточку от Саши и спрячу ее в кармашек гимнастерки, под сердцем. Так и ношу до следующего письма, — те послания сохранились в доме у Анны Семеновны до сих пор. Вот только боевого товарища уж нет рядом.

Награды мужа она отдала дочери, некоторые фотографии — тоже и только письма оставила себе. Датированные 1942, 1943, 1944 и 1945 годами, они и сегодня лежат среди семейных бумаг. Анна Семеновна считает их самым главным документом — свидетельством любви.

— Подержу в руках потертые конверты, почитаю неразборчивые буквы (писал-то Саша больной рукой) и вспомню нашу молодость. Взгрустнется, а иногда и радостно станет. Все-таки мы боролись тогда, вместе грезили о победе.

На каждом послании отметка — “Проверено военной цензурой”. А по адресам можно изучать географию и путь передвижения медсестры Анны Гущенко: станции “Лев Толстой”, “Александр Невский”, город Ливны, потом на конвертах стало указываться: “Полевая почта” и соответствующий номер.

“Привет, родная, из далеко-далече! — фронта (это в письме Саши за 22 августа 1942 года. — Авт.)... Жив, здоров. Чувствую себя хорошо. Фрицев громим, калечим. Рука частенько побаливает, а в остальном все по-прежнему без изменений...” И через несколько строк: “Ну, Аничка, пишу с очень большим расстройством. Это расстройство оно и было вообще, но оно усилилось с момента занятия любимого города, где я провел юные годы, где я жил, учился и т.д. Глубоко вздохну, крепко прижму к груди (тебя. — Авт.), хотя не реально, но письменно, и то легче будет на сердце, твое фото передо мной и вот — одни воспоминания и мечты...”

О том, что приходится командиру Красной Армии переживать во время боев — ни слова. Об этом любимым не сообщали, потому как оберегали чувства. Да и сама Аня не посылала другу вести о будничной работе хирургической медсестры.

— В начале войны, как только пришла в госпиталь, даже при виде крови становилось плохо, — вспоминает женщина. — Но потом все-таки взяла себя в руки. Правда, равнодушно смотреть на тяжелораненых, которых везли нескончаемой вереницей после очередного наступления, не получалось. Как выглядят ампутированные конечности, лежащие скопом в углу операционной, мне и сейчас забыть не удается. Но тогда нужно было спасать людей, несмотря ни на что.

Любящее сердце способно на многое. Наверное, потому мытарские дежурства не мешали девушке с прежней добротой относиться к тем, кто оказывался рядом.

— Как-то поселили у нас в госпитале двух малышей. Я им то конфетку принесу, то стакан молока сверх положенной нормы. Когда (через две недели) настала пора отправлять мальчиков в тыл с другими ранеными, вместе с ними поехала к поезду. На железнодорожной платформе ребятишки вцепились в мою одежду, боясь разлуки, и все плакали, плакали... Но у нас ведь их нельзя было оставить.

— После того, как попровожала раненых, вернулась в госпиталь, — продолжает Анна Семеновна. — И теперь уже плачущей нашла начальницу. Только мы поспешили к эшелону, в госпиталь пришли машины с завтраками и обедами на несколько сот человек. А людей уже не было. Быстро сориентировавшись, я помчалась назад, и начала уговаривать машиниста, что, мол, надо подождать, пусть солдаты еду возьмут. Вначале он не разрешал, но позже все-таки согласился на пару минут задержать поезд.

Часто в походных условиях работникам госпиталя доводилось размещаться в палатках. Не совсем уютно, конечно, да и неудобно. Но на бытовые мелочи здесь некогда было обращать внимание. Например, даже мысли у Ани не возникало, чтобы обрезать свои длинные волосы.

— В письмах Саша не один раз напоминал, мол, и думать не смей о таком решении, — говорит Анна Семеновна. — Не могла его ослушаться. Бывало, зимой снега наберешь, растопишь кое-как и голову помоешь.

Влюбленным очень хотелось надеяться, что рано или поздно они все же встретятся. Об этом заветном мгновении упоминалось почти в каждом письме вначале старшего лейтенанта, потом капитана, майора. Вот только полной уверенности не было, война расставляла свои акценты. “Разобьем врага, если встретимся — заживем, а не встретимся — ты заживешь и меня вспомнишь”, — эти строчки написаны 15 августа 1942 года. Спустя долгих три года майор отыщет свою медсестру в далеком немецком городе Зарау. Там тогда размещалась часть Ани.

— Когда услышали голос Левитана, вещавший о Победе, сразу выбежали на улицу, — говорит женщина. — На радостях кто-то палил из оружия в воздух, кто-то подбрасывал вещи, все обнимались друг с другом, поздравляли...

Позже мы из госпиталя на машине отправились в Берлин. На стене рейхстага черным углем я вывела: “Матухин, я здесь!..” По письмам знала, что он тоже был в Германии. Как-то утром приехал ко мне в часть, но я на время куда-то отлучилась. И только вечером нам удалось встретиться. Три года не виделись. Конечно, он изменился, но все-таки это был мой Саша. В первые секунды стояли и смотрели друг на друга, смотрели, а потом обнялись...

Семейная жизнь началась со скромного торжества в белорусском Воложине, где продолжилась служба Александра Матухина. Вечером после росписи молодоженов за небогатым столом собрались офицеры, коллеги Саши. Каждый принес по бутылке, так и отметили день создания новой семьи. Не было праздничных нарядов, украшенных лимузинов... Зато было нечто гораздо большее, пронесенное через четыре огненных года. Верной спутницей Анна Семеновна следовала за своим мужем по разным уголкам Беларуси и в мирное время: будь то Гомель, местечко Лапичи под Осиповичами или столица, куда семья перебралась в шестидесятых. Жена военного и после Победы работала в медицине.

— Однажды ночью Саша будит меня, — тогда они уже жили в Минске. — Я проснулась. Знала, что у него побаливает сердце, и предположила, что нужна помощь. А он протягивает стакан воды со словами: “Мне во сне так пить захотелось, но никак не получалось заставить себя встать и пойти на кухню, так я подумал, может, и тебя жажда одолевает”.

А вот с хлопотами по хозяйству женщина управлялась сама. Ну не могла представить себе, чтобы офицер выносил мусорное ведро или стирал, например. Правда, с ревностью его извечной так и не смирилась. Если кто-то на празднике приглашал ее танцевать, Александр Степанович хмурился и твердил “пора домой!”. Даже в годы войны не мог скрывать своего беспокойства: “Аня, ты очень редко пишешь, значит, и вспоминаешь редко? Так ведь? Времени, по-моему, у тебя всегда найдется для письма, конечно, при желании” (послание датировано 1 августа 1942 года).

...Около тридцати лет Анна Семеновна и Александр Степанович шагали рядышком друг с другом. Встречались на пути радости, печали. Вместе они ждали появления на свет дочери, внуков. Потом Александра Степановича не стало. Вот только историю любви память не стерла, как и простые слова о вечном в военных письмах.