Деревня в Логойском районе с забавным названием Бобры — родина моего отца. Маленькая речка с красными гроздьями ягод-поречек по берегам укрывается в зарослях ольхи, за бугорками и белыми валунами. Сосны заглядывают в кристально-чистую гладь. В шестидесятые годы из речки, по словам отца, можно было пить воду. Здесь плескалась стремительная форель, водились раки. Еще в восьмидесятые годы, с удочками за плечами шлепая босыми пятками по острым камешкам, мы, десятилетние робинзоны, то и дело натыкались на остатки бобровых плотин...
В конце деревни — заброшенное кладбище с вросшими в землю и покрытыми мхом надгробными камнями. Самые старые датированы концом ХIХ века. Здесь хоронили староверов. В центре деревни большое гумно с провалившейся крышей. В 30-е годы гумно экспроприировали у зажиточных крестьян. Добротное строение прослужило колхозному хозяйству не один десяток лет, и когда пришло в полную негодность, колхоз нашел бывших хозяев и передал кучу бревен собственнику — пожилой женщине. Сбылась ее давняя мечта. Правда, что делать с этой “мечтой”, старая-новая хозяйка не представляла...
А вот опустевший дедовский дом при дороге. У ворот два дуба — два сына было в семье. Когда они повзрослели и ушли в город, дед посадил два маленьких деревца. Могучие деревья, словно два стражника, охраняют покой. Зайдешь в дом: на иконе в красном углу Божья Матерь с младенцем Иисусом на руках. Милые старые фотографии в рамке на стене напоминают, что и здесь любили, горевали и радовались. Вот мой дед Станислав Викентьевич Лихтарович в солдатской форме. На снимке — надпись: май 1945. Берлин. Рядом фотография его брата Михаила — он погиб в апреле 1945-го. Чуть-чуть не дошел до Победы. Лежит дед Михаил в чужой земле. Доведется ли когда-нибудь положить щепотку родной белорусской земли на могилу солдата? Нужно верить и помнить. А вот фото отца в годы службы на флоте. Бабушка Пелагея улыбается со свадебной фотографии. А вот и я. Жизнь продолжается. Жаль, что не здесь. Не в этом доме...
Черный куфор, деревянные самодельные кровати и лавки, шкаф с дюжиной граммофонных пластинок. Тяжелый металлический утюг, который некогда разогревали углями в одной из бесчисленных ниш потрескавшейся от времени русской печи... Все это — скромные свидетели былой крестьянской жизни. Я не был здесь около двадцати лет. Словно один день пролетели годы.
Дом пришел в запустение. Добираться сюда стало сложно, да и накладно. “Придется продать дом”, — с грустью в голосе сказал отец. Сказал и отвел влажный взгляд. Здесь прошло его послевоенное детство. Отсюда он ушел во взрослую жизнь. Здесь могилы его родителей. Вот так взять и враз продать самое дорогое, измерить это деньгами трудно и больно. Словно теряешь что-то очень важное. Теряешь свои корни. Так говорит сердце. А разум подсказывает, что дом ветшает, и если придут новые хозяева, то они вдохнут, возможно, новую жизнь в эту землю. Как сложно порой выбирать между сердцем и разумом...
Отец всегда много работал, старался обеспечить семью. Сегодня он на пенсии. И именно сейчас я услышал от отца многие рассказы о его детстве.
“Я в детстве был очень любознательным мальчишкой. Мне все было интересно. Помню, что у меня жила белочка. Вся деревенская детвора приходила на нее поглазеть. Я нашел белочку в лесу — вероятно, выпала из дупла. Подкармливал ее молоком, морковью и орехами. Интересно, что она спала в рукаве кожуха, что висел на вешалке. Шла на руки только ко мне. Прихожу со школы, она услышит мой голос и выглянет из своего укрытия. Прыгнет на плечо и сидит. Кошка панически боялась белки и убегала, едва ее завидев.
После войны по лесам было много волков. Вернее, это была помесь волка и немецкой овчарки. Сильное, хитрое животное. Не боялось ни огня, ни человека.
Отец пришел с войны и работал в колхозе конюхом. Лошадей, когда гоняли в ночное, охраняли. Были случаи — волки нападали на жеребят. Когда хищники подходили к табуну, приходилось стрелять в воздух.
В школу ходили за семь километров в соседние Янушковичи. Собирались в группу по десять человек. Впереди и сзади шли взрослые ребята с факелами, а мы — малышня, гуськом след в след. Зимой волки сопровождали нашу группу до самой деревни. Помню, в пятидесятые годы в район приехали солдаты. Прочесывали лес и отстреливали лесных хищников. Стало спокойнее...
Уроки делал при керосинке: иногда зажигали лучину. Несколько раз перечитал все книги из школьной библиотеки. Учиться было интересно, нравился немецкий язык. Мечтал поступить в институт. Да вот не сложилось...
Матери за хорошую работу подарили патефон — неслыханная роскошь по тем временам. И у нас в хате устраивали танцы. Мне нравилось накручивать ручку патефона и менять пластинки. Иногда на танцы приглашали гармониста. Самой сокровенной мечтой было научиться играть. Просил маму купить мне гармонь. Она стоила достаточно дорого. Несколько раз ездили в Логойск, выбирали. Какое это было счастье, когда сбылась мечта! Вечерами мама занималась рукоделием и напевала, а я подбирал мотив на гармони...”
Я слушал отца, затаив дыхание. И думал, как важно знать свои корни. С годами начинаешь понимать их ценность. Все чаще и чаще тянет в родные места. Устаешь от городской суеты. Хочется побыть в тишине, покопаться в земле. Бросить семя и дождаться робких всходов. Посадить сад и накормить детей и жену первыми крупными ароматными яблоками.
Откуда это во мне? Родился и вырос я в большом городе. Это и есть, наверно, зов земли предков. Ведь человек тогда силен, когда его питает энергия родной земли и энергия рода. А мечты? Они обязательно сбываются. Даже если воплощаются в жизнь не нами, а нашими детьми...
Сергей Лихтарович.
| 
