Договор с жизнью

По моему личному ощущению, только в последнее время люди заметно больше узнали и заговорили об афганской войне. Спасибо во многом режиссеру Федору Бондарчуку, снявшему нашумевший фильм “9 рота”. Все-таки зародил неподдельный интерес к событиям в Афганистане. Даже у молодых девушек, которым, казалось, все эти войнушки, схватки, окровавленные лица неэстетичны и малоинтересны. Теперь же интересуются: так ли это было в реальности? Народ спорит, что уже хорошо.

А раньше? Раньше будто и не принято было говорить об Афганистане. По крайней мере, до вывода оттуда войск. Вот я, например, в то время смутно представляла себе, что это вообще за война такая. Единственное, слышала: в восьмидесятые годы матери очень боялись, как бы их 18-летних сыновей, уходивших в армию, не отправили служить в Афган.

В общем, жили и мало знали, что происходит на той земле под палящим солнцем. Тем временем матерям вместо живых сыновей “черные тюльпаны” доставляли из Афганистана цинковые гробы. По официальной версии, там погибли более 13 тысяч ребят со всего Союза, белорусов — почти восемьсот. Около четырехсот потом умерли от ранений по возвращении на родину. Немалое число и тех, кто остался калеками. Травм на теле и в душах не стереть, не сгладить, не забыть. Может быть, поэтому “афганцы” всей своей внутренней сутью заметно отличаются от людей, не бывших на войне. Стоит только понаблюдать за ними, побеседовать. Как признавался мне один из них, “все, кто прошел Афганистан, ...как сказать — не совсем обычные люди. Они никогда не будут соответствовать человеку мирной жизни. На них уже отпечаток войны: у кого-то он проявляется больше, у кого-то меньше. Я глубоко убежден: почти каждый, кто был там, знает цену жизни. Это все стоит перед глазами”.

Нет, воины-интернационалисты не требуют к себе коленопреклонения и не умеют этого делать сами. Но признание мужества, смелости, если хотите, героизма им необходимо. “Все-таки мы считали и считаем, что выполнили свой интернациональный долг, — продолжал “афганец”. — По возвращении на родину думали, нас будут встречать, как героев, или хотя бы спасибо скажут. А на самом деле... Из-за этого многие наши ребята просто сломались: кто-то покончил с собой, кто-то запил, не устроившись на работу, а кто-то в бандиты подался”.

В общем, есть над чем поразмышлять, есть кого вспомнить. Вчера, в День памяти воинов-интернационалистов, многих “афганцев” (как и мам погибших) можно было увидеть на Острове Мужества и Скорби. Каждый год они приходят сюда, стоят молча, а в головах болью проносится — Афганистан...

Знала, что иду к человеку, у которого нет одной ноги, одной руки и вторая — покалечена. Знала, что работает врачом в Республиканской больнице управления делами Президента. Но как? Этот вопрос на протяжении всей дороги пульсировал в мозгу и не находил ответа.

Услышав за спиной быстрые уверенные шаги, оборачиваюсь — и вижу статного мужчину 50 лет. Он ли? По приветливой улыбке на лице понимаю — он. Точно, пустой рукав пиджака засунут в карман.

Нет, Николай Кожемяченко не воевал на той войне с оружием в руках. Он воевал за жизни солдат, офицеров — с большой сумкой медикаментов в руках. Шел в рейды следом за бойцами и, если кого ранило, тут же мчался спасать. А 191-й мотострелковый полк 40-й армии на задания отправляли довольно часто — и в горы, и в ущелья, и в населенные пункты. Шла весна 1984-го.

— Конечно, я знал, куда ехал, что и как... Не знал только, что со мной так будет.

На протяжении всей беседы Николай Павлович то и дело сосредоточенно смотрел через окно куда-то вдаль, а при появлении предательских слез на глазах сразу же встряхивался и пытался шутить.

Нет, он должен был выжить, ведь заключил с жизнью договор на пятьдесят лет. Это сказала не я, в этом признался мне он. Опять пытался шутить. И все же.

...28 апреля. Батальон должен был занять высоту 3105 метров над уровнем моря. Артиллерия и танки, как обычно, “обработали” ее. К слову, головной болью было огромное количество противопехотных мин — бойцы на них подрывались значительно чаще, чем получали огнестрельные ранения. Причем душманы любили “ловить” жертв на итальянских пластиковых минах, которые не столько убивали, сколько калечили. Ведь начинялись не металлом (соответственно, не “выплевывали” осколками), а только взрывчатым веществом. Все, что попадало в очаг взрыва, разлеталось на мелкие кусочки.

И вот бойцы поднимаются на высоту. Впереди идут саперы. Все нормально. Времени где-то 15.30. Солдаты уже занимают на высоте круговую оборону. Николай Павлович ищет место для ночлега — окоп за высокой скалой.

— Тут ко мне подходит санинструктор и просит бинты, — все подробности того дня мой собеседник помнит с точностью до секунды. — Я передаю, и в этот момент мы слышим на горе взрыв. Мина! Кто-то подорвался. Значит, нам есть работа. Прибегаем и видим: один солдат лежит — нога до середины голени оторвана, у другого разбита кисть. Давай, говорю санинструктору, перевязывай кисть, а я пошел заниматься ногой.

Этот приговор Кожемяченко подписал себе сам. Во многом оттого, что не боялся и не прятался за спинами других. В принципе, знал, что душманы ставят по нескольку мин рядом. В принципе, можно было попросить перенести раненого на разминированное место. Но нет. Раненому срочно нужно оказать помощь — с этой мыслью врач двинулся с места. Это были последние его шаги на собственных ногах.

— Как сейчас помню, я наложил очень тугую повязку на оставшуюся часть ноги, чтобы остановить кровь. Думаю, боя нет, все спокойно, надо посмотреть вторую ногу, которую разбило песком, камнями. Присел на корточки (тяжело вздыхает. — Авт.), правой рукой взялся за стопу сапога, левой — под голенище, снимаю сапог — и мне прямо в лицо “улыбается” вторая мина...

В нашем разговоре повисла немая пауза. Такое ощущение, что у Николая Павловича наступил болевой шок — уже от воспоминаний. Что говорить дальше? Мина ему и вправду “улыбнулась”: мужчина успел увидеть пламя, поднимающееся в лицо, и подумать — это конец. Сознание при этом не потерял: четко помнит, как летел вверх, как упал вниз. Тут же заметил — ноги нет, руки нет, один глаз не видит (взрыв пришелся на правую сторону), из носа ручьем — кровь, почувствовал, как капает в лужицу. Сапог разорвало на мелкие кусочки — до гвоздей, один из них, свитый спиралью, попал в левую ногу.

“Надо же, так шандарахнуло и... не добило! Елки-палки, уж лучше б сразу! Зачем такая жизнь нужна?!” — самая первая мысль, пришедшая в голову 28-летнему военному врачу.

А на поясе в боекомплекте — две гранаты. Остановило то, что левая рука была ранена — не шевелилась.

— Боль была, знаете, такая фантомная, такая огромная ...не могу даже описать, — вспоминает Николай Павлович. Душманы его подловили на той самой итальянской пластиковой мине.

Как врач Кожемяченко очень хорошо понимал, что если в самое ближайшее время за ним не прилетит вертолет (о БТРе речь уже не шла) и не доставит в медсанбат, то он умрет от большой кровопотери. Знал, что если это будет не боевой вертолет, а санитарный, то он также не успеет. Слышал, как комбат Сергей Ефремов (до сих пор с ним поддерживает отношения) вызывал “вертушки”, матом: “Быстрей! Может, успеем спасти!..” И при всем том Николай умудрялся рассудительно объяснять солдатам, где и как ему накладывать жгут, делать перевязки, в общем, руководил медицинским процессом.

...Операция в военном госпитале Баграма длилась с пяти вечера до раннего утра. Позже военврачу сказали, что он пережил клиническую смерть. Впрочем, мужчина и сам, будучи в бессознательном состоянии, очень хорошо помнит черную пирамиду (ее нельзя забыть), на которую взбирался по спирали тяжелейшим образом. И все время шел в строго определенном ритме — тик, тик, тик. Медик понимает: это был пульс. И вот уже поднялся на самую вершину, и казалось... вдруг к острию черной пирамиды “приклеилась” белая, по которой он уже просто летел!

Действительно, воскрешение Николая Павловича было сродни чуду. Анестезиолог, который фотографировал раненых в Баграме, даже спустя некоторое время не показал снимки, сказав: “Это не для слабонервных”. Правую руку оторвало по самое плечо, на левой из пальцев остался лишь один большой (позже еще один палец ему пересадили с уцелевшей ноги в Ленинградской военно-медицинской академии — соответственно, там сейчас четыре пальца). Ожог лица 1—2-й степеней. Правый глаз не видит, левый — кое-что в тумане. От силы взрывного удара насквозь прокусил нижнюю губу — свидетелем до сих пор остался шрам. Он же в виде синей полоски долгое время красовался и поперек носа. Окружающие говорили, мол, шариковой ручкой себе нос разрисовал. Впрочем, и теперь, если присмотреться, “подсвечивает” синим.

Потом были консультация глазного врача в Кабуле, реанимация в Ташкенте, а 5 мая Николай Павлович настоял взять его на борт самолета, следующего в родной Минск.

Чего уж там говорить? Конечно, волнительным до ужаса было ожидание встречи с женой. Ей сообщили только одно — супруг тяжело ранен. Целую ночь она дежурила у госпиталя, пока не пришли врачи и пропустили в палату.

— Ох, что там вспомнишь... — даже сегодня напряженно вздыхает Николай Павлович. — Думал, конечно, как она меня увидит такого? Перебинтованные руки-ноги, сгоревшие брови, ресницы, волосы, лицо полностью вымазано зеленкой. Фантомас, не иначе...

— Узнала? — спрашиваю.

— Не сразу, не сразу...

Супруга не оставила Николая Павловича, который еще почти два года провел в госпиталях, — заботилась о нем, как могла, одновременно растила четырехлетнюю дочку и полуторагодовалого сынишку. Безусловно, мужчина очень благодарен жене за поддержку. Однако со временем что-то разладилось в их семейной жизни. Он стал сам по себе, она — сама по себе.

Договор, заключенный с жизнью на пятьдесят лет, стал подходить к концу. Дети выросли, женились, и Николай Кожемяченко вновь почувствовал себя ненужным, обострилось чувство неполноценности. Все-таки с двумя лишь пальцами не очень-то обслужишь себя. Наловчился кое-как стирать, гладить, а вот маленькие пуговички на рубашке до последнего времени ну никак не получалось застегивать. Приходилось снимать, застегивать ее “пустую”, кроме последней верхней пуговицы, а потом через воротник “нырять” в рубашку. Неудивительно, что в душе мужчины вновь поселилась хандра: “Кому я такой нужен?”

А ведь оказалось, нужен! Эту поистине редкую женщину Николай Павлович очень ценит и называет не иначе как “любимая”. И 19 января этого года у них родился сынишка Никита (нет еще и месяца)! Вот откуда у моего собеседника такая уверенная походка, вот откуда берутся силы шутить и огоньком блестят глаза. Договор с жизнью он продлил как минимум еще лет на двадцать. И это уже всерьез.

В Республиканской больнице управления делами Президента Николай Кожемяченко работает врачом-статистиком с 1989 года. На компьютере двумя пальцами печатает быстрее, чем пишет на бумаге. А почерк, кстати, круглый, разборчивый. На одной ноге — протез (выполняет функцию ноги на 80 процентов), на руке же это орудие предпочитает не носить — натирает, да и дает лишь косметический эффект. Левый глаз восстановился, а правый видит процентов десять от прежних ста.

А в общем все это не мешает Николаю Павловичу — члену столичной ассоциации инвалидов войны в Афганистане — жить и радоваться каждому дню.

Напоследок хочется сильно задуматься, а еще лучше — помолчать. Сколько здоровых людей все жалуются и ругают жизнь. Да... Они просто не были на войне, им не понять, как прекрасен мир и насколько они счастливы.