Солнечный луч, играющий пылинкой

Николай Клаус, занимавшийся едва ли не по 24 часа в сутки, к окончанию учебы достиг превосходных результатов. Как пианист-концертмейстер он был приглашен на работу в белорусскую оперную студию, возглавляемую знаменитым в свое время певцом, звездой Большого императорского театра Антоном Боначичем. Сделал ряд совместных записей на грампластинки с цимбалистом Иосифом Жиновичем (и это, представьте, в начале 1930-х). Активно концертировал, сопровождая на фортепиано выступления молодых певцов — будущих солистов белорусской оперы. А как дирижер был уже на равных со своим непосредственным наставником — выдающимся оперным маэстро, основателем нашего оперного театра Ильей Гитгарцем, прочившим Николаю большое будущее.

Гитгарц открыл в Клаусе природный дирижерский талант и по собственной инициативе занимался с ним. Уже к концу 1930-х Клауса как дирижера современники сравнивали с великим Мравинским. Высокий, сухощавый, он был неизменно сдержан, немногословен, отличался превосходными манерами, которые великолепно сочетались в нем с человеческой порядочностью.

В 1939 году Николая Клауса назначили главным дирижером симфонического оркестра Всебелорусского радиокомитета. Он проработал в этой должности до самой войны, поставив и озвучив в живом эфире крупнейшие музыкально-сценические произведения, среди которых — оперы, балеты, оперетты, в том числе собственного сочинения. Это была титаническая музыкально-просветительская работа.

В войну он оказался в оккупации: пытаясь эвакуироваться, пошел пешком с женой и маленькой дочерью по Могилевскому шоссе — навстречу бомбежкам. Осознав, что может потерять семью и погибнуть сам, вернулся назад в разрушенный, охваченный агонией Минск. И с удивлением обнаружил: дом по Революционной улице, в котором находилась его квартира, остался после бомбежек цел и невредим, хотя вся противоположная сторона улицы была превращена в руины. Клауса разыскал связанный с минским подпольем профессор химии Николай Прилежаев и предложил ему устроиться в городскую управу, пояснив: “Будете нам полезны”. Но Клаус выразил готовность сотрудничать с подпольщиками в другой форме — работать по специальности, резонно заметив, что в таком качестве сможет принести пользы гораздо больше.

С 1941 по 1944 год Клаус работал дирижером симфонического оркестра Минского городского театра. Помогал музыкантам как мог. Спасал евреев из гетто, предоставляя им возможность работать в оркестре, всячески прикрывал тех оркестрантов, которые непосредственно участвовали в акциях подпольщиков. Например, контрабасист Дмитрий Журавлев (впоследствии известный белорусский музыковед) с ведома Клауса установил связь с одной из подпольных групп, выполнял ее задания, а в 1943 году ушел в партизанский отряд. Благодаря своевременному вмешательству и заступничеству Клауса остались в живых и избежали ареста в оккупированном Минске мать Ларисы Александровской и семья Исаака Любана — жена и двое маленьких детей, на которых кто-то написал донос как на родственников известных коммунистов. Но самой главной своей миссией в период оккупации Клаус считал непосредственную работу в театре. Ведь в военные годы силами наших же музыкантов в разрушенном Минске ставились оперы “Свадьба Фигаро”, “Кармен”, “Севильский цирюльник”, “Цыганский барон”. “Постановкой этих и других спектаклей мы доказывали, что белорусы — сильная, просвещенная нация, а не “унтерменч” — полулюди-полудикари, как хотелось думать Гитлеру, — вспоминал Николай Порфирьевич. — Выходя после спектаклей, немецкие чины удивленно пожимали плечами: вот, оказывается, как бывает: мы думали, что тут живут нищие голодные оборванцы, а они ставят Моцарта, Штрауса, да еще в таком превосходном исполнении!”

Ни одним своим поступком в период оккупации Николай Клаус не запятнал своего доброго имени, никого не предал и не поступился совестью. Но в 1948 году его арестовали, обвинив в измене родине и антисоветской агитации. И приговорили сначала к расстрелу, а после пересмотра дела — к 25 годам лишения свободы. Наказание он отбывал в Интинском МинЛАГе, работая газомерщиком в шахте. В чудовищных, нечеловеческих условиях лагерной жизни Клаус сумел сохранить себя как личность и продолжал сочинять музыку.

Какой-то заключенный-инженер из остатков водосточной трубы смастерил чудо-механизм, накатывавший на обычную бумагу нотные линейки. В том же лагере находился Алексей Каплер, муж Светланы Аллилуевой, зять Сталина. Каплер работал с лагерной почтой и снабдил Клауса по его просьбе фанерными крышками от посылочных ящиков. Именно они послужили материалом для переплета нот, которые чудом удалось сохранить после освобождения. В лагере, кроме сочинения собственной музыки, Клаус восстановил по памяти партитуру оперы Лысенко “Наталка-полтавка” и силами заключенных в 1950 году поставил ее.

Клаус записал по памяти и драматические фортепианные баллады, написанные в “Американке” (так неофициально называют СИЗО на нынешней улице Володарского): “Шаги времени” и “Солнечный лучик, играющий пылинкой”. Он запомнил и, находясь в заключении, перенес на бумагу кантату “Под Северным сиянием” на стихи известного русского поэта Ярослава Смелякова, который сидел с ним в лагере. В 1998 году известные белорусские музыканты Виктор Скоробогатов, Анна Корженевская, Олег Кример эти ноты и записали на радио.

Аудиозапись нескольких тюремных сочинений Клауса была отослана Александру Солженицыну. Автор “Архипелага ГУЛАГа” ответил: “Фортепианная пьеса о первых тюремных впечатлениях кажется мне весьма удачно и правильно передающей настроение узника. И соната “Шаги времени”, мне кажется, выразительно передает замысел автора...”

После освобождения и полной реабилитации Клаус остался в Республике Коми — в Сыктывкаре ему предложили должность главного дирижера музыкально-драматического театра. Там Николай Клаус проработал восемь лет, вплоть до выхода на пенсию в 1966 году. Он осуществил постановки десятков оперных и балетных спектаклей, и в Сыктывкаре его помнят до сих пор.

Последние три десятка лет он жил в Калуге. Поначалу успешно сотрудничал в качестве концертмейстера в филармонии, а позже занимался на дому с певцами-любителями. Делать это с каждым годом было все трудней и трудней не только из-за преклонных лет: еще в лагере после мучительных пыток светом в карцере он стал терять зрение. Вскоре после смерти жены, в начале 1990-х, ослеп окончательно. Но не терял оптимизма, продолжал музицировать вслепую и сохранял живой интерес к жизни.

В 1992-м в выпусках российских теленовостей промелькнул сюжет: председатель КГБ Беларуси преподнес председателю Союза композиторов Игорю Лученку подарок: личное дело композитора Клауса, пролежавшее в архивах КГБ 44 года... К тому времени в Беларуси о Клаусе уже почти никто не помнил и уж тем более не мог предположить, что он жив! Но мир тесен: сюжет увидал сосед Николая Порфирьевича и помог ему связаться по телефону с композитором Игорем Лученком, а также с другом и коллегой еще с довоенных лет — старейшиной белорусской музыки композитором Анатолием Богатыревым.

Так Николай Порфирьевич получил весточку из Беларуси — милой его сердцу родины, куда он так и не смог вернуться. Из-за необычной фамилии, из-за природного аристократизма все почему-то принимали его за немца (не в этом ли крылась одна из причин ареста?). Он с горечью шутил: “Белорусом меня считает только один человек — я сам”. А он ведь и был коренным белорусом, уроженцем Климовичей. И впитал в себя все то лучшее, что свойственно людям нашей земли.

НА СНИМКАХ: жизнь Николая Клауса вместила в себя ярчайшие творческие взлеты и трагедию ГУЛАГа; Николай Клаус с композитором Любаном и женой; Николай Клаус в 1960-е годы.