Последний поклон Дальве

— Я попросил перенести его на более видное место, — пояснил Николай Петрович Гирилович. Человек, которому 19 июня 1944 года единственному из дальвинцев свыше была дарована жизнь. По его словам, в тот роковой день их встретило ясное летнее утро: небо радовало голубизной, дышала ароматом трав природа...

— Поднявшись, мы с мамой, — тихо промолвил Николай Петрович, — направились к отцу, который в двух километрах от деревни присматривал за конем. Я шел подменить его на время завтрака, мама в это время хотела сходить в лесной лагерь за курами. Но, увидев нас, папа уговорил ее туда не ходить.

Взъерошив мои волосы, он сказал, чтобы через час я пригнал коня, и они с мамой пошли в деревню. Я смотрел родителям вслед, не зная, что вижу их живыми последний раз. Устроившись под раскидистой березой на пиджаке, стал наблюдать за плывущими облаками. Спутанный конь гулял неподалеку. Стояла необычная тишина. Вдруг слышу, раздался взрыв, за ним прокатилась автоматная очередь. Поднявшись, взглянул в сторону Дальвы и замер: над нею курился черный столб дыма. Бросившись к коню, попытался открыть железное путо, но он от меня шарахался, поэтому сделать это мне не удалось. Оставив свою затею, сверкая босыми пятками, изо всех сил помчался к Дальве. Поднявшись на пригорок, увидел крайнюю хату, в которой жила семья Василия Кухаренка, она горела... Ничего не понимая, бросился к своему дому, на бегу примечая, что на другом конце деревни горит изба Кастуси Бутвиловской. Видя, как каратели садятся в машины, я мчался к своему двору. Двери нашего дома были распахнуты настежь, я позвал маму, в ответ — тишина. Вбежав в комнату, увидел на столе ложки, прикрытую рушником горбушку хлеба.

— Папа, Костя, Женя, Володя! — закричал я, предчувствуя беду. Они не отозвались. Дом был тих и безлюден, только легкий ветерок в прощальном вальсе кружил по хате пух. Я выскочил на улицу, в деревне уже пылали шесть хат и придомовые постройки. Недалеко от дома Василия Кухаренка, в огороде, увидел фуражку своего отца, поднял ее. Потом во дворе наткнулся на обгоревшую женщину с ребенком. Как оказалось позже, это были мама и мой младший брат. Им чудом удалось вырваться из пылающей хаты, где в огне погибали жители нашей деревни. Но вражеские пули догнали и их.

Гонимый ужасом осиротевший тринадцатилетний паренек выбрался из пылающей деревни. Найдя коня и освободив его от пут, он поскакал к потаенным шалашам и землянкам, где зачастую родственники прятались от фашистов. Но и там, кроме кота Васьки, никого не нашел. День и ночь горела милая его сердцу Дальва, разнося по округе запах горя и смерти. Под натиском Красной Армии оккупанты уходили через сожженную деревеньку на запад. Десять дней и ночей пролежали под открытым небом сгоревшие заживо дальвинцы. 29 июня 1944 года, с появлением наших танков, потянулись в стонущую от боли деревню люди. Были среди них и партизаны, среди которых находился и житель Дальвы Михаил Одинцов. Искореженные огнем трупы 29 детей, 13 женщин и двух мужчин — отца и деда Николая Гириловича — уложили в огромный гроб, сделанный Сымоном Макаревичем, и опустили в яму. Так цветущая, дающая кров каждому нуждающемуся Дальва перестала существовать.

Желая отомстить врагу, Николай Петрович Гирилович рвался на фронт, но из-за малого возраста его туда не взяли. Сначала паренька приютили партизаны, а потом детский дом... Вернулся он вновь в родные места только после службы в Советской Армии. Было это осенью 1954 года. Сердце его готово было вырваться из груди. Подойдя с цветами в руках к братской могиле, он увидел покосившуюся ограду и рухнувший крест.

— Видно, не зря Господь оставил меня на этой земле, — подумал Николай Петрович. — Я должен поставить памятник страдалице Дальве.

Осознав это, он сделал все, чтобы его малая Родина не стерлась из памяти потомков. По словам Николая Петровича, способствовала этому и наша газета.

— До создания мемориального комплекса “Дальва”, — пояснил он, — в трех номерах “Вечерки” были опубликованы мои воспоминания. Это подтолкнуло единомышленников к решительным действиям.

В то время Николай Петрович работал на Белорусском радио начальником аппаратно-студийного комплекса. Планами о возрождении “родного пепелища” он поделился с коллегой, в конце войны выцарапавшем на одной из колонн рейхстага свою фамилию, — Валентином Дончиком. С его предложения об организации платных концертов творческих коллективов Белтелерадиокомпании и начался сбор средств для возведения памятника в Дальве. Трагедия белорусской деревни и ее жителей не оставила равнодушными очень многих людей. Благодаря им 15 июля 1973 года на месте деревеньки, сожженной немецкими оккупантами, как и Хатынь, в черный понедельник, был открыт мемориальный комплекс “Дальва”, со временем ставший филиалом Государственного мемориального комплекса “Хатынь”.

Когда наше авто свернуло на дорогу, ведущую к застывшей в мраморе Дальве, обратила внимание на стоящие вдоль обочин высокие сосны.

— Красивое место, — вырвалось у меня.

— И памятное многим, — добавил Николай Петрович. — Эти сосны — свидетели яростных партизанских боев. К тому же нам, дальвинцам, в период оккупации не раз приходилось под страхом смерти возить по знакомой дороге зерно на мельницу. Партизаны нуждались в хлебе, наши матери его выпекали. Вот-вот покажется мое родное пепелище. Недавно новую дорогу к нему проложили, травку посеяли... Вася, остановись у Поклонного креста.

Подойдя к высокому, выкрашенному черной краской восьмиконечному кресту, сотворив крестное знамение, я достала из сумочки дивным образом обретенную в Дивеевской обители иконочку Преподобного Серафима Саровского и, протянув ее Николаю Петровичу, попросила прикрепить к кресту. Со словами “Мы это обязательно сделаем” он передал ее сопровождавшему нас земляку.

— А это подарок для вас, — сказала я, протягивая боголюбивому дальвинцу приобретенную в Полоцком Спасо-Евфросиниевском монастыре ладанку. — Живите долго!

Приняв подарок, Николай Петрович, вспомнив, как четыре года назад настоятель Свято-Духова кафедрального собора протоиерей Геннадий Дзичковский освящал этот крест, отметил, что установили они его напротив места, где когда-то при въезде в их деревню стояла деревянная часовня.

— Я ее хорошо помню, — сказал, наделенный цепкой памятью, уроженец маленькой Дальвы. — Каждый раз, направляясь в Плещеницы на базар, проезжая мимо, мы останавливались и заходили в часовню. Помолившись, родители оставляли в ней две-три копейки. Деревенские мальчишки пытались их унести, но моя бабушка, присматривающая за часовней, не позволяла им это сделать. Булочка в то время стоила три копейки, вот ребятня и промышляла... В нашей деревне все, кроме семьи Бутвиловских, исповедовавших католическую веру, были православными.

— Часовню тоже фашисты сожгли? — поинтересовалась я.

— В войну она уцелела, — пояснил Николай Петрович. — Уничтожили ее позже. По проекту должна проводиться реконструкция мемориала “Дальва”. Хотелось бы воссоздать нашу часовенку, чтобы навещавшие Дальву люди могли зайти в нее и зажечь поминальные свечи в память о тех, кто, не став на колени перед оккупантами, принял на родной земле мучительную смерть. Дальва — последняя из 186 сожженных в Беларуси деревень. И, скажу вам, где бы я ни был, зовет меня родное пепелище...

— До чего же тут красиво! — окинув живописные дальвинские просторы взглядом, воскликнула я.

— Нашими краями восторгались многие, — заметил мой спутник, — даже князь Александр Юрьевич Гольшанский, построивший здесь фольварк под названием Дальва. Кстати, его фундамент сохранился до наших дней. Идемте, я вам ХVI век покажу.

Едва поспевая за расторопным, знающим в этих местах каждый бугорок старожилом, поднялась на холмик, по краям которого виднелась старинная кладка.

— Это фундамент древнего фольварка, по проекту мы должны провести здесь раскопки, — заметил мой гид. — В Государственном историческом архиве нашей республики я нашел документ, свидетельствующий, что в 1804 году его у помещиков Коверских купил Раймунд Полевич. Но он и его сын здесь не жили, поручив ведение хозяйства родственнику Мельхеду Стефановичу, сбежавшему в 1917 году с семьей в Польшу. Когда через год войска кайзеровской Германии заняли Дальву, Стефановичи вернулись, пытаясь установить тут старые порядки. Однажды, когда после пирушки у помещицы Мазуркевич из деревни Жердяжье Стефанович возвращался домой, его встретили в лесу обиженные крестьяне и рассчитались с ним. Вскоре его жене и сыну вновь пришлось бежать. Мой дед по линии матери Устин был лесником, тут он и поселился. У деда были четыре дочки, старшую звали Соня, потом шла моя мама Анна, за которой ухаживал пограничник Волков. Когда кавалер пришел просить руки моей матери, дед сказал: “У меня есть старшая дочь, на ней и женись”. Волков взял в жены Соню, а мама вышла замуж за моего отца — Петра Куприяновича Гириловича, который вскоре возглавил образованный на базе деревень Дальва, Рубеж и Бытнова колхоз имени Демьяна Бедного. В 1930 году мой дед умер, поместье перевезли в деревню Прусовичи. По рассказам старожилов, отец мой был коренным дальвинцем. Недавно мы здесь нашли плитку шестнадцатого века. Этот холм хранит множество тайн.

— Вы когда-нибудь своих родителей во сне видели? — поинтересовалась у Николая Петровича, спустившись с развалин.

— Мама снится часто, — ответил он. — Она то встречает меня, то провожает. А отец — реже. Он с детства приучил нас к труду. Помогая маме, я и корову доил, и сеял, и бороновал... Я ему завидовал, у него был прекрасный конь.

— А школа у вас в деревне имелась? — спрашиваю.

— До войны я закончил четыре класса, в школу приходилось ходить в деревню Рубеж, — ответил мой собеседник.

Полюбовавшись издали сверкающим на солнце озером, узнала, что оно предназначено для тушения пожаров.

— Пять чистых, изумительных родников затоплено под ним, — с грустью констатировал Николай Петрович. — А вода в них была целебная... И речку нашу не узнать, затрамбовали ее расплодившиеся бобры. А ведь в ней даже форель водилась, руками ее ловили. Душа болит...

Нарвав букет полевых цветов и собрав грибов, которые в этих местах встречаются повсюду, вскоре мы оказались в пахнущем хвоей Доме-музее, с фотографий которого на нас молчаливо смотрели ушедшие в вечность жители Дальвы.

“Познакомив” меня с отцом, красавицей мамой и смекалистым дедом, Николай Петрович подвел к фотографии, с которой на нас взирали его двоюродные братья Валентин и Анатолий Кухаренки, Виктор Гирилович. И я услышала еще один грустный рассказ о судьбах этих, как оказалось, путем прибавления возраста ушедших на фронт, близких Николаю Петровичу людей.

Выйдя из Дома-музея, направились туда, где, кажется, остановилось даже время. “Да 19 чэрвеня 1944 года тут была вёска Дальва. За 10 дзён да вызвалення гiтлераўцы жывымi спалiлi яе жыхароў”, — прочитала я надпись на придорожном валуне. А Николай Петрович уже спешил к той женщине, которая приходила к нему даже во сне.

— Здравствуй, мама! — прочитала я по его шепчущим губам.

Уловив мой немой вопрос, склонивший голову перед четырехметровой скульптурой женщины любящий сын произнес: “Это моя мать, но это памятник не только ей, но и всем женщинам Дальвы...”

Переведя глаза на шестнадцатиметровую Стену Памяти с фамилиями и именами тех, кого фашисты сожгли живьем, я содрогнулась. Страшно и горько было смотреть на выбитые имена. Положив цветы на братскую могилу, мы молча пошли по безлюдной улице Дальвы.

— Под этими плитами лежит деревенская брусчатка, — проговорил Николай Петрович, — хорошо бы было ее открыть. Это дом дедушки, это — тети. Еще недавно тут серп лежал, а здесь Куприян Никитович жил, а вот и наш дом...

Присев, как оказалось, в последний раз на родном порожке, он с грустью сказал: “У мамы было четверо сыновей. Я — старший, она очень хотела родить дочку — помощницу, но не успела...”

— А у вас дети есть?

— Дочка Оля, они с мужем живут в Австралии. Это наша с женой опора. С семьей мне повезло.

— А кто ваша жена?

— Зовут ее Римма Игоревна, недавно мы отметили ее 70-летие. Это очень близкий, дорогой мне человек. Так получилось, что я — сын крестьянина, связал свою судьбу с внучкой графини, — улыбнувшись, произнес мой собеседник.

— 12 июня в Дальве мы отметили 75-летие мужа, — сдавленным голосом проговорила спутница его жизни. — Колхоз и лесничество помогли нам накрыть 18-метровый стол, за которым собрались его чествовать 80 человек. Николай Петрович был всем за это очень благодарен. Он слыл человеком дела, за что мы его и любили. Я, как и он, боготворю Белую Русь. Мои пращуры Власовы — петербургские дворяне, осели в ней с 1827 года. Дед “Нашу Ниву” издавал, родственник — Бронислав Тарашкевич — подготовил и издал первую “Белорусскую грамматику” для школ...

НА СНИМКАХ: придорожный указатель; мемориальный комплекс Дальвы; при въезде в Дальву всех встречает Поклонный крест; Николай Петрович Гирилович на порожке своего дома сидит последний раз; памятный знак погибшей деревни; в Доме-музее Дальвы; последняя прогулка Николая Гириловича по улице Дальвы.