Гуд бай, Америка!

В редакцию "Вечерки" Анатолий пришел в великолепных ковбойских ботинках. Мужчина он заметный, а тем более -- в таких невиданных в наших краях ботинках. Анатолий вручил мне визитку, где указано: "Корреспондент, авантюрист и просто хороший человек". Прошло 16 лет после того, как в последние советские годы он приезжал домой, в Гродно. К тому времени его жена, не дождавшись морячка, продала их общую квартиру и уехала с дочкой в неизвестном направлении. Отдельные гродненские авантюристы тогда продавали налево станки со своих заводов и обмывали это дело в ресторанах. Другие просто начали собирать бутылки. Анатолию все это бросилось в глаза, не понравилось, и он, по его собственному выражению, "начал думать индивидуально". Поехал в Москву, явился в американское посольство, оформил въездную визу.

Пожарову удобнее, когда его называют Толиком. Он сразу попросил перейти на "ты". Я попробовал проинтервьюировать его обычным образом -- с помощью ручки и блокнота, но вскоре бросил эту затею. Было интересно просто слушать. Более того, Толик уговорил меня "пойти куда-нибудь посидеть". Пошли. Прохожие тактично не замечали ковбойских ботинок, но потом останавливались и зачарованно смотрели вслед. "Сидеть" с Толиком легко и приятно. Во-первых, оторвавшись за долгие годы от родных традиций, Пожаров почти не пьет: заказал себе две рюмки красного сладенького винца. А во-вторых, Толик кого угодно может оглушить фейерверком своих жизненных впечатлений. Когда, "посидев", мы вышли на проспект возле филармонии, Толик вдруг попрощался со мной и со служебного входа внедрился в это строгое здание -- ушел искать "Песняров". Когда-то, в Штатах, он встречался с ними, еще мулявинскими -- пришел за кулисы после концерта и обещал написать песню -- о тоске по Родине. Написал.

Месяц назад мы расстались, но Толик регулярно напоминает о себе -- звонит и отправляет из Гродно письма. Теперь у меня собралась целая папка документов, подтверждающих его активное присутствие в этом неспокойном мире. Разумеется, лучше самого Толика о нем никто не расскажет. Вот пусть и рассказывает. Его личную историю я составлю из имеющихся у меня материалов. Итак...

Объявление, опубликованное в "Вечернем Минске" 2 мая 2005 года:

Ну насчет "богат" Толик загнул. В США у него есть законная супруга. Отношения между ними теплые, но с самого начала совместная жизнь строилась на деловой основе: Толику нужна была грин-карта для легального проживания, а его избраннице надо было оплачивать кредит за маленький трехэтажный домик. Все заработки Толика на этот домик и ушли. Когда авантюрист Пожаров решил вернуться на Родину, его супруга выделила ему денежку для покупки квартиры в Гродно и всплакнула при расставании. Собственно, в приобретении Толиком жилья она тоже заинтересована: если у него не сладится с покупкой жилой недвижимости, то, не исключено, при оформлении развода трехэтажный домик будет поделен на двоих. За месяцы вынужденного гродненского сидения сумма, выделенная Толику на квартиру, сильно уменьшилась. Будет ли у Пожарова какой-нибудь капитал, когда он сделает вторую попытку вернуться на Родину -- Бог весть. Но в супруге своей он уверен. Она милая и эффектная. Интересная это штука, любовь по-американски.

Теперь -- приготовьтесь, вам предстоит прочитать рассказ, написанный Пожаровым собственноручно. Я выбрал для цитирования именно это его литературное произведение, поскольку в нем есть все необходимое -- и похождения моряка, сошедшего на берег, и трудовые эмигрантские будни (в ту пору, когда Толик только входил в американскую жизнь и еще не женился) и... безусловный талант автора. Извини, Толик, но чтобы рассказ поместился, пришлось его безжалостно сократить. Опубликуешь полностью как-нибудь в другой раз.

Вот, читайте...

Во времена, когда пена перестройки еще не смягчила щетинистые после бритья "Спутником" кадыки россиян, жил я в Сингапуре. (Какова фраза, а? -- Прим. С.П.). В отеле "Конкорд". Если кто интересуется, это недалеко от Малай-базара, двадцатидвухэтажное здание из черного стекла.

Живу, значит, скучаю. Подружек можно приводить в номер, но нарушителям закона о проституции -- никакой пощады. Бьют на площади бамбуковыми палками, и иностранцев тоже.

Ну да ладно, не будем отвлекаться. Знакомлюсь я в ресторане нашего отеля с сингапурцем Реймондом. Сидим мы с ним, в окно окрестности рассматриваем. Тут и мысли разные полезли -- конечно, о женщинах. Реймонд меня понял, говорит: "А поехали-ка в Малайзию!" Завели машину -- и вперед, прочь из пуританского Сингапура.

Этот Сингапур -- вообще странная страна. Остров, город и государство -- все в одной упаковке. Проехали минут сорок -- вот тебе и граница. Мост через пролив, за ним -- Малайзия. Прямо на мосту подаешь паспорт, не выходя из машины.

Сразу на другом берегу -- городок Малакка, где, по словам Реймонда, есть искомые нами заведения, только работают они вечером. Лучше пока съездить в деревню, где харчевни дешевые. Поехали. "Пилим" часа два на северо-запад. Мелькают иногда круглые дома с пальмовыми крышами. Наконец заехали в какую-то деревню. Посередине -- большой базар, а при нем харчевня. Еда, надо признать, очень вкусная. Мясо с томатной подливкой, отваренный на пару молодой зеленый горошек. Заплатили за все два американских доллара и отправились на базар.

Что продают? Все! От черных поросят до каких-то особо ужасных змей...

...А вот и старичок худой сидит, и перед ним на тряпке монеты разложены. Я остановился -- старик ожил. Раз я белый -- значит, покупатель.

К монетам у меня с детства тяга. Смотрю -- совсем старые, много китайских с квадратными дырками. Купил я пять монет за пять долларов, да еще подарил старику несколько советских.

Одна монетка черная -- серебро! И цифра на ней необычная -- 4...

Опустил я свое сокровище в карман и поехали мы с Реймондом далее. Впрочем, о посещении малайской Пляс Пигаль -- как-нибудь в другой раз.

Шло время. Купленные у старика монеты иногда попадались мне под руку, и я вспоминал о своих экзотических похождениях. Много ли у русских мужиков приятных воспоминаний? У меня в молодости если и были брюки, то обязательно с заплатой на жопе. Постоянно есть хотелось, оттого и худой такой. Мама была моряком -- плавала по Енисею, возила лес и руду. А в графе "отец" я ставлю прочерк. Одна девочка, с которой учился в институте, на мое робкое приглашение сходить в кино так и сказала: "Лучше поешь на эти деньги, такой худой, а туда же -- в кавалеры!"

Но разговор-то у нас не об этом. Итак, приехав на Родину, вновь обнаружил я монеты у себя в кармане. А здесь, на Родине, в ту пору как раз начинался новый НЭП со старым лозунгом: "Обогащайтесь!" Дай, думаю, продам я свои монеты, какой-никакой капиталец будет. Авось, новый галстук себе куплю, или того хлеще -- туфли!

Нашел нужный мне полуподвальчик, показал молодому антиквару свои денежки. "Ничего ценного, но если хочешь -- оставь на недельку, может, какой лох и возьмет..."

Так и проплыли новые туфли мимо моего носа, поскольку уже через два-три дня я собирался лететь на Запад.

Во Вьетнаме, когда американцы в спешке собирались домой, они побросали свои склады. После штурма Сайгона с неделю было безвластие, пока коммунистические начальники не вышли из джунглей. На проспекте Ле Лай винтовки М-16 валялись на тротуаре! Самые догадливые из вьетнамцев бросились американское барахлишко собирать. Потом продавали. На базаре "Соленый мост" приобрел я "ха-ароший" вещмешок и военные шорты.

Короче, приехал в Америку, достал из мешка шорты, шасть в карман -- ага, вот они где, те пять монеток! Загадочный американский четырехдолларовик, кажется, мне весело подмигнул. Рад, мерзавец, что домой вернулся!

Прихожу к своему хорошему товарищу, Валере Завадскому. Он работает в хитром нью-йоркском магазине, где можно купить все! Валера сводит меня с хозяином, Петей, который разбирается в монетах. (Должен же разбираться, раз продает?).

Я у него спрашиваю: сколько мог бы стоить четырехдолларовик 1872 года? Петя напускает на себя важность и от фонаря называет цену -- триста долларов. В тот же вечер он звонит мне домой и срывающимся голосом предлагает... пять тысяч долларов!

Я чешу макушку -- лед тронулся, господа присяжные заседатели! От сделки ухожу. Хотя денег -- кот наплакал, и я исправно продолжаю ходить на биржу и морозить там сопли.

Мы с Валеркой неудачно приехали в Америку 30 декабря. Зима выдалась снежная и морозная. 1 доллар и 25 центов на трейн я обычно зажимал и шел до биржи пешком целый час. Ноги в кроссовках промокали и страшно мерзли, когда я стоял в ожидании "хозяина", которому нужно выполнить какую-то временную работу.

Ближе к весне в нашей квартире собралось шесть человек: я, Завадский, Краснов, Аджиппов, Лукиш и Сотсу. Если каждый из нас приводил хотя бы по одному гостю, встреченному на бирже, на Брайтоне или просто на улице, набиралась хорошая компания. Портвешек по субботам лился рекой! Дым коромыслом, рассказов и историй -- море!

Неудавшийся актер Вова Аджиппов обычно кричал: "Слушай меня!" Если человек кричит "слушай меня", значит, никто его не слушает и не хочет слушать. В общем, жили весело. За квартиру с каждого получалось по сто пятьдесят долларов в месяц. Это можно было заработать на бирже.

Ехать в Америку нужно двум-трем авантюристам, одному не стоит. Сашка Якубовский приехал один, и пока меня нашел, хватил лиха. Квартиру можно снять, но платить одному по шестьсот долларов в месяц нереально, а дешевле не найти, дешевле не бывает.

Ну так вот! На одной из наших гулянок знакомлюсь с приличным парнем, Аркадием из Челябинска. Нумизмат -- до корней волос, о монетах может говорить часами. Так как Вова Аджиппов постоянно орет "слушай меня", пошли мы с Аркадием в другую комнату, и узнал я от него, что мой "четырехдолларовик" стоит у нумизматов, у последнего покупателя, от 30 до 300 тысяч долларов! В зависимости от сохранности.

Купля-продажа монет устраивается в Америке раз в год, в Манхеттене. На нее съезжаются со всех штатов и со всего шарика. Однако, не дожидаясь аукциона, всучили мы с Аркадием редкую монету коллекционеру из Калифорнии.

Вы, конечно, хотите знать, сколько я получил за монету, которую купил в Малайзии у старичка за один доллар и которую забраковали в родном полуподвальном салончике? А вот не скажу! В Америке не принято говорить, сколько у тебя есть или было на счету в банке.

А те шорты, над которыми покатывался со смеху народ от Гродно до Южно-сахалинска, я до сих пор ношу. Только вот карман, где лежали монетки, уже прохудился. Дырень приличная. Но на это в Америке никто не смотрит. Думают, наверное, сильно крутой, раз с дыркой ходит.

* * *

Ну вот вам и полный портрет авантюриста Пожарова. Точнее -- автопортрет. Правда, некоторые могут подумать: а ведь весело живет этот перекати-поле. Весело? Не скучно -- согласен, но не думаю, что шибко весело... Много лет Толик исправно работал на наших (тогда -- наших) морских судах, месяцами не сходил на берег. Отпусков не брал, опасаясь, что его место отдадут другому. Работа опасная. Пришвартоваться в шторм к буровой платформе -- цирковой трюк. Нет ничего страшнее для матроса, чем лопнувший во время швартовки стальной трос. А в Америке -- там ведь тоже не только "портвешек". Толик чистил сортиры наших богатых эмигрантов, укладывал тротуарную плитку, облицовывал камнем здания, водил грузовую фуру... Он гордится тем, что у него в жизни не было ни одного прогула и ни одного пропуска работы по болезни.

Толик сделал попытку вернуться... Разменял шестой десяток, но силы еще есть. Здесь, в Беларуси, он считает, ему лучше. Тротуарная плитка и у нас сейчас в моде, а в ее укладке Пожаров настоящий ас... Да и творческие, литературные и журналистские, планы у него есть. Пожалуй, в Гродно Пожаров не заведет себе такого джипа "Секвоя", какой у него есть в Штатах, а тем более -- трехэтажного особняка. Но это для него большого значения не имеет.

Будет ли следующая попытка вернуться домой удачной? Этого Пожаров не знает. Еще в первых числах апреля из Гродно ушла в Южно-Сахалинск официальная просьба: поставить в листке убытия штамп: "Убыл". Два полных месяца -- на нервах. Позавчера пришла отписка... А без этого штампа никто вопрос о восстановлении гражданства решить не может... Или не хочет.

Если люди начинают возвращаться на Родину -- это добрый знак. Начинают ли? По крайней мере, Пожарова можно считать одним из пионеров этого процесса. Его надо встретить по-хорошему и не держать в прихожей до морковкиного заговения.

В заключение еще раз предоставлю слово нашему белорусскому авантюристу. На этот раз это будут стихи:

Слова веселые, а суть грустная. Хочется верить, что у тебя, Толик, впереди не только прошлое. Возвращайся. Вместе найдем какой-нибудь выход. А точнее -- вход. За это, как говорится, и выпьем. По чуть-чуть, разумеется.