Победный сорок пятый

В жизни бывают периоды, когда она как бы срывается с временных стопоров и несется вскачь галопом, карьером, аллюром три креста. За короткий срок совершаются великие дела, меняются судьбы народов, государств, ход истории человечества. Трудно участникам тех событий осмыслить происходящее, свое место и роль в них. Ну а если ты волею судеб оказался не просто в гуще, а на острие, впереди передних рядов?! Все несется с неимоверной скоростью, и ты, песчинка, не в состоянии запомнить детали.

Меня тоже закружило в событиях апреля—мая 45-го.

Из госпиталя в полк вернулся в марте. Корпус стоял в районе тогда немецкого города Бунцлау. Это исторический город. Здесь в апреле 1813 г. умер великий полководец Михаил Илларионович Кутузов. В городе стоял обелиск, до 1991 года там был и музей.

Перед Берлинской операцией машины прошли солидное техническое обслуживание на полевом танкоремонтном заводе в г. Гайнау. Возвращались в полк по автостраде Бреслау—Берлин. Днем я сам вел машину, а вечером разбудил мехводителя и вновь уселся на крыло. Уже тепло и марш переносится не так мучительно. Шинель не примерзает к броне. Стемнело. Двигаемся колонной. Ориентируешься по стоп-сигналу идущей впереди машины. Стоп-сигнал на танке один — в центре кормы под маскирующим его колпаком. Наверное, я придремал. Но всего минуту. Глядь, а сигнала впереди нет! Машу Кузьмину — стой! Остановились. Взял переноску, осмотрел бетон, а следов траков на автобане нет. Что такое? Появился стоп-сигнал, но очень далеко. Не могли мы так отстать. Пошел вперед, там обрыв. Бросил камень. Долго он летел. Просветил — дна не видно. Вернулся. Разбудил мехводителя. Подошли вдвоем к обрыву. Покурили. Развернули машину. Я пешком пошел назад, нашел место, где колонна свернула в объезд. Не остановись — загремели бы! Поехали в объезд, догнали своих и ни о чем не рассказали...

Часто встречались на дорожных указателях “До Берлина ... км” приписки мелом: “Ничего: дойдем”. Правда, слово “ничего” заменялось нередко более хлестким выражением. Писали и на танках: “У меня заправка до Берлина”.

Города, в которые мы входили, были пустыми. Немцы угоняли жителей на запад. Заходишь в дом, квартиру. Все брошено. Жили люди, ушли, спасаясь. Ничего не надо. У тех, кто это видел, на всю жизнь остался иммунитет против накопительства.

Трофеи? Сколько может нести солдат в вещмешке? На танке? Свои вещмешки мы обычно держали снаружи привязанными к ограждению. Что в них? Личное: мыло, зубная щетка, бритва, портянки и т.д. Конспекты. Если что — все горело вместе с машиной. Вот и не брали мы трофеи. Не до них. Да и времени искать их не было.

16 апреля — начало операции по взятию Берлина. Для нашего полка она началась с выхода к р. Нейсе. Артподготовка была совмещена с постановкой вдоль реки дымовой завесы, и мы спокойно переправились по наплавному мосту. У меня на машине, как всегда, техзамыкание, автоматчики и санинструктор Юлька Малиновская. Забилась в уголок боевой рубки и тихонько сидит.

Переправились. Развернулись в линию и вступили в бой. Ощущения в танковой атаке особые. Идешь вперед на немецкую оборону, ощетинившуюся огнем, и только успеваешь вести прицельный огонь по замеченным целям. Слаженность экипажа, его мастерство решают все.

...Вышли из атаки. Закурили. От неимоверного напряжения все страшно устали. Хочется просто посидеть, помолчать, не двигаться. Кислый запах пороховых газов борется со сладким мирным духом родной махорки. Нельзя курить в машине. Но курили... в кулак.

В первые два дня таких атак на рубежи немецкой обороны было несколько. А потом поступила команда: свернуться в колонну и марш-марш на север, через Шпрее на Берлин.

18 апреля форсировали ее по дну, вброд. За ходом переправы наблюдали Конев и Рыбалко. Пожалуй, всего раз я видел вместе этих полководцев. Рыбалко мы узнавали по палочке, с которой он ходил из-за болезни.

Переправившись через Шпрее, вышли на автобан Бреслау—Берлин и по обеим ее полосам рванули на север. Одну из ночей наша, 4-я батарея — пять самоходок — провела в засаде в боковом охранении на перекрестке автобанов Бреслау—Берлин и Дрезден—Берлин. Автострады образуют тут огромный треугольник бетонных полос, возвышающихся над землей на 3—8 метров. Свои самоходки мы расставили так, чтобы вести кинжальный огонь по немецким войскам, если они попытаются ударить во фланг 3-й гвардейской танковой армии. Всю ночь провели в напряжении, а утром получили приказ сниматься с позиций и догонять своих.

Вот тут, когда шли по автобану, моя машина, преодолевая обрушенную на дорогу бетонную массу виадука, неожиданно рухнула с двухметровой высоты. Меня, сидевшего на люке мехводителя, подбросило вверх и позвонком ударило по броне. Кроме того, раздробило вторую фалангу большого пальца на левой руке. От этого удара я потерял способность самостоятельно двигаться, поворачиваться. Самоходка наша уцелела, никаких повреждений не получила. Изделие уральцев!

Товарищи положили меня на жалюзи, постелив поверх брезента перину, и под голову подсунули неотправленную посылочку с куклой для сестренки. В районе Любау полк подвергся жесточайшей бомбежке. К этому моменту меня уже перенесли в санитарную машину. А на жалюзи моей самоходки прямым попаданием упала небольшая бомбочка. Белая перина была хорошей целью. Бомба разорвала в клочья посылку и куклу. Как рассказывал Вася Грачев, все считали, что и меня убило той авиабомбой. Но я выжил.

Доставили в родной ГЛР 3424 в г. Котценау. В сортировке Женя Рак, увидев меня на носилках, обрадовалась: “Витю привезли!” И опять III отделение. Вносят носилки в операционную. Шурочка за стерильным столом. Видит меня и начинает все путать — лекарства, инструменты. Хирург Галина Васильевна, осмотрев меня, успокаивает ее словами: “Не волнуйся. Живой и будет жить. Все будет в порядке”. А мы все глядим друг другу в глаза. Перевязали. Сделали блокаду — и в палату.

Меня только уложили, а Шурочку командируют на передовую. Забежала она ко мне, попрощались. Договорились: останемся в живых — со дня окончания войны мы муж и жена.

Обстановка в эти дни была очень сложной. В разрезанной под ударами 3-й и 4-й гвардейских танковых армий обороне немцев сложилось несколько крупных группировок. А между ними наши коммуникации, тыловые части, госпитали. Отдельные, разрозненные подразделения и части фашистов пытались прорваться на запад и сдаться в плен союзникам. В составе этих “блуждающих котлов” были отъявленные головорезы, каратели, эсэсовцы, то есть те, кто боялся ответственности за свои преступления. Прорываясь, они уничтожали все, что встречали на пути: госпитали, тыловые части, связь. В одну из ночей полностью вырезали полевой госпиталь — врачей, сестер, раненых. Напали и на госпиталь, в котором оказалась Шурочка. В этой сложной, трагической обстановке медперсонал сумел сорганизоваться и отразить нападение с помощью подоспевших танков. За этот подвиг Шурочку наградили орденом Красной Звезды. За Курскую битву у нее была медаль “За боевые заслуги”.

...А я потребовал выписки в часть. Перед отъездом сделали еще одну обезболивающую блокаду, перевязку. Обнялись с Шурочкой (она уже вернулась) — и в путь.

Добрался до своего полка. Бои в Берлине были жестокие. Все дни экипаж не вылезал из машины. Причем с закрытыми люками. Только для пополнения боеприпасов делали перерыв. В сутки мы производили от 100 до 200 выстрелов. Расходовали несколько боекомплектов, в основном осколочных и фугасных снарядов.

Для обороны использовались все возможности крупного города. В опорные пункты превратили здания с массивными стенами. На улицах, площадях, перекрестках многочисленные завалы, баррикады. Серьезным препятствием для маневра оказались бетонированные берега р. Шпрее и многочисленных каналов. Выбивали фрицев буквально из дома в дом, из квартала в квартал.

Танкистам в городе очень трудно. Стреляли с чердаков, окон, крыш, подвалов, со всех этажей. А еще эти фаусты! Мы в те дни готовы были встать на колени перед царицей полей, матушкой-пехотой. Мотострелки, автоматчики были для нас ангелами-хранителями. А мы для них пробивали огнем дорогу. Фронта по сути дела не было. Забыли, какие сутки в этом аду огня, пламени, дыма, пыли, грохота. Берлин пылал.

В ночь на 30 апреля в Москве отменили затемнение.

И вдруг тишина... Затем, как по команде, а может быть, и была такая команда, во всех окнах, на балконах выбросили белые простыни, флаги, тряпки. Знаете, это зрелище капитуляции сильнее воздействовало на чувства, чем последующая всеобщая и безоговорочная капитуляция. До сих пор перед глазами картина сдавшегося Берлина.

Прислонились мы самоходкой к какому-то зданию. Зашли в квартиру. Работают свет, телефон, радио. Идет вода! Не сразу, но умылись, побрились. Поели горячего и... забрались на жалюзи под брезент. Спать!..

У рейхстага не побывал. Это была полоса 1-го Белорусского фронта, да и не тянуло на экскурсии. Ну еще одно разрушенное здание. Подумаешь! Видели их много. А вот солдатские кухни на улицах и вереницы очередей детишек к ним с котелками, кастрюлями помню отчетливо. Наши сразу стали кормить немецких ребятишек...

Отоспаться нам не дали. Блаженное состояние заслуженного отдыха продолжалось недолго. 3 мая вывели на юг за Тельтов канал, и началась подготовка к Пражской операции.